Анастасия Кожевникова рассказала «Идеям» о проведении музейных лекций для осужденных и обвиняемых: от волнений и сомнений до понимания значимости опыта.
Анастасия, расскажите, пожалуйста, когда и при каких обстоятельствах началось взаимодействие музея и учреждений системы исполнения наказаний?
Эта история началась в далеком 2008 году. Тогда Управление культуры города, с которым Новороссийский исторический музей-заповедник активно взаимодействовал, выступило с инициативой «общественно-культурного служения» в формате лекций сотрудников библиотек и музеев для осужденных и обвиняемых, находящихся в двух учреждениях ФСИН Новороссийска: следственный изолятор (ФКУ ИЗ-23/3 ГУФСИН России по Краснодарскому краю) и колония-поселение (ФКУ КП № 10 ГУФСИН России по Краснодарскому краю).
Руководством этих учреждений были утверждены планы лекций: перечень тем, фамилии сотрудников и даты проведения мероприятий. К сожалению, эти документы не сохранились. Восстановить хронологию позволили частично сохранившиеся в электронном виде мои личные отчеты о проделанной работе.
Как к этой работе привлекались сотрудники музея? Были ли какие-то стимулы, поощрения? Или это была часть обязательной работы?
У каждого научного сотрудника есть 1-2 или более тем, которые он вел/ведет, исходя из общего перечня тем формировался план-график для СИЗО и колонии. В соответствующий месяц сотрудник, в обязательном порядке шёл с лекцией или беседой в одно из учреждений. Я ходила с такими темами как «Вехи истории Новороссийска», «Крылатая семья «Коккинаки» и «Как на Руси Новый год встречали». Поощрений не было, это была просто обязательная часть работы, так как у каждого в плане была определенная норма лекционной и экскурсионной нагрузки.
Почему Вы решили принять участие в проекте?
Это не было моим личным решением. И, хотя ко 2-му году реализации проекта уже сменила должность на заведующего отдела выставочной работы и маркетинга, продолжала участвовать по факту обязательности. Сам музей также был участником, но не инициатором проекта.
Что входило в Ваши задачи? Как строилась работа?
Каких-то особых задач даже в плане методики не ставилось. В СИЗО мы работали с несовершеннолетними осужденными, только мужского пола. Кстати, для них мы читали те же лекции, что и для обычных школьников. Особенность была в том, что иллюстративный материал мог быть только в виде фотографий и копий: никакую технику, цифровые носители и прочее на режимную территорию проносить нельзя. Инструктаж по поведению среди участников проекта проводили сотрудники ФСИН из воспитательного отдела и конвоя.
К назначенному времени мы прибывали в штабное здание учреждения, там проверялись документы, изымалась техника, проводились досмотровые мероприятия. Затем через соответствующие зоны нас провожали во внутреннее пространство. Для несовершеннолетних был отведен отдельный корпус (дореволюционный, кстати, что при дефиците довоенных построек в городе музейщику особенно ценно). Затем конвойные заводили слушателей и размещали. За партами слушатели, по бокам — конвойные. Людей было немного, менее 10.
Что было самым сложным, а что, возможно, оказалось неожиданным и позитивным с точки зрения рабочего опыта?
Сложность была в отсутствии вообще каких-либо знаний о психологии аудитории, правилах поведения, а также в страхах, ведь я была весьма юна. В первый раз я сидела за столом, подобрала скрепку и в итоге разломала ее на мелкие кусочки от волнения. Молодые люди не очень интересовались историей, но очень хотели узнать про условно-досрочное, также просто пообщаться.
Позитивным, я думаю, тут можно считать только факт приобретения опыта работы с вот такой специфической аудиторией.
Тогда, конечно, они воспринимались просто как преступники, без понимания того, что ключевая характеристика — десоциализация. Ну и понимания, зачем я вообще в этом участвую, тоже не было.
Есть ли идеи/потенциал о возрождении этого формата сотрудничества?
Спустя годы, обретя опыт работы в МВД, опыт общения с коллегами из ФСИН, я участвовала в обсуждении вопросов ресоциализации заключенных. У меня даже есть и статья по этому поводу, в соавторстве, хотя речь там шла о других практиках. Также моя мама много лет работает в этой системе, гражданский специалист, но взаимодействует с осужденными. Она помогла мне увидеть в них людей, которые совершили непростительные и страшные вещи (а некоторые не такие уж прям страшные), но которые всё ещё люди и нуждаются и в сочувствии, и в культурных практиках, и в помощи в возвращении в социум. На самом деле, проблема ресоциализации заключенных и методы её разрешения давно и активно обсуждается за рубежом. Ключевая мысль в том, что задача социума — помочь бывшим осужденным интегрироваться в этот социум, если не из гуманистических соображений, то хотя бы из практических — для снижения уровня рецидивной преступности.
Поэтому да, я считаю, что потенциал есть. Сейчас мы ведём переговоры с воспитательным отделом одного из учреждений ФСИН. Но насколько готовы и заинтересованы они — пока сложно сказать.
Какую пользу приносит такое сотрудничество музеям?
Полагаю очевидно, что в данном случае о материальной выгоде или пользе речи идти не может. Но у музея должен быть какой-то социальный вектор, направленный не только на всем известные социально незащищенные слои населения. Так что в первую очередь, речь идет о реализации социальных функций музея.
С точки зрения более индивидуальной — это новый жизненный и профессиональный опыт, умение работать со сложной аудиторией. Работать, в том числе, в условиях, при которых кроме слова у лектора нет никакого другого средства выразительности, скажем так. При этом аудитория настроена заведомо скептически.
***
Анастасия Кожевникова – старший научный сотрудник Новороссийского исторического музея-заповедника, кандидат исторических наук.
Беседовала Аня Михайлова, директор АНО «Идеи для музеев».
Хотите рассказать о своём опыте участия в профессиональном мероприятии? Напишите Ане по адресу anna@ideasformuseums.com